585a. " Потом приходит время, длящееся до 24, 25 февраля, которое нужно посвятить медитативному ощущению того, чем стал Иисус в его странствии в среде человечества".343, 554-580
http://bdn-steiner.ru/forums/index.php/topic,435.msg8634.html#msg8634Непутевые заметки, поэтому и попали в тему, для душевного равновесия интересен и такой взгляд.
Элевсинские сатиры №15. Базель: Русский след и Рудольф Штайнер, пасхальное
ЭЛИНА ВОЙЦЕХОВСКАЯ (09/04/04)
Базель — старинный, прелестнейший, веял особой тоской. А. Белый
Базель более всех городов в Швейцарии, но кроме двух огромных домов банкира Саразеня, не заметил я здесь никаких хороших зданий, и улицы чрезмерно худо вымощены. Н. М. Карамзин
История русского Базеля, по всей видимости, начинается в Твери, 17 мая 1789 г. Именно тогда и оттуда отправился в путешествие по Европе 23-летний Николай Карамзин. Мнение юного писателя о Базеле довольно оригинально. Не грех повторить: Базель — не просто красивый город, а очень красивый. Впрочем, он не нуждается в защите. Он привычно распускает чары-флюиды, окутывает волшебством, и вот уже совсем другие строки льются из-под пера задиры-сентименталиста. Катарсис настиг писателя в т. н. кабинете Феша, с его богатейшей художественной коллекцией и окнами, к тому же, на Рейн. «Тут Франция, Швейцария и Германия представляются глазам в разнообразной картине, под голубым сводом неба — и я мог бы целый день неподвижно простоять в сем магическом кабинете, смотреть и тихо в душе восхищаться, если бы не побоялся быть в тягость господину Фешу».
«Возросший на Карамзине» Достоевский приезжает в Базель специально, чтобы увидеть полотно Ганса Гольбейна «Христос в гробу». По воспоминаниям жены, Достоевский был под столь сильным впечатлением, что она всерьез опасалась эпилептического припадка. «...Он тогда сказал мне, что „от такой картины вера может пропасть“». Эпизод упомянут в «Идиоте». «Я в Базеле недавно одну такую картину видел. Мне очень хочется вам рассказать... Я когда-нибудь расскажу... очень меня поразила».
О Гольбейне еще придет время сказать подробнее, а пока приведем описание картины Карамзиным, которое, собственно, и привело Достоевского в Базель. «В Христе, снятом со креста, не видно ничего божественного, но как умерший человек изображен он весьма естественно. По преданию рассказывают, что Гольбеин писал его с одного утопшего жида». Ну что же, утонуть в Базеле довольно легко. Одна из народных базельских забав — плавание по течению Рейна с надутым пластиковым мешком, куда сложена одежда, чтобы не промокала. Во времена Гольбейна, да и Карамзина, стало быть, утонуть было еще проще, по причине еще-несуществования пластиковых мешков.
Впечатление Карамзина вполне вписывается в жанр путевых заметок, т. е. оно бегло и несколько поверхностно, хотя в самой картине удается разглядеть что угодно, но не плоскость. Это trompe l’oeil, посягательство на дополнительное измерение, но совершенное на холсте-ленте, чуть ли не в одномерности. Это взгляд de profundis, сквозь стенку гроба. Это проникновение в мертвую зону, в те именно 3 дня, что отделяли Голгофу от воскресения. В те именно 3 дня, когда Его никто не видел. Картина поражает, но сам Достоевский, воскресший, дважды воскресший (ибо и тюрьма есть смерть), бесконечно воскресающий (ибо падучая хворь) не может (или не хочет) сказать ничего, кроме того, что картина поражает. Возможно, оттого, что тайна жизни и смерти, тайна Божества если и разрешимы средствами художественной литературы, то не литературы по моде XIX в., пусть и в наилучшем исполнении.
Sulamith Wulfing "Autumn leaf" Тут затруднилась с переводом.
"Осенний лист" (буквально). Но листа как такового на картине нет. Дерево без единого уже листочка. На земле, в руках девушки - нет.
"Закат жизни" (переносный смысл). Даже образ заката есть. Но девушка молода. Правда, устала.
http://edel.livejournal.com/293066.htmlОтветы на вечные и (зло)вещие вопросы даются в тех сферах, где уже не имеют никакого значения маленькие куколки-персонажи с их лорнетами, сюртуками, топорами, веревочными петлями и кантоном Ури. В начале XX века в Европе имелись два человека, которые чувствовали себя свободно чуть ли не во всех сферах гуманитарного знания и умели ответить на очень многие вопросы. Европа переживала расцвет, и собственными силами, без Вивекананды, умея кое в чем разобраться. Глубоко и широко образованных людей хватало, но на полюсах универсального духовного знания все-таки находились эти двое. Рудольф Штайнер и Вячеслав Иванов, два великих мистика начала XX в., и Маргарита Сабашникова как неизбежное и изящнейшее звено связи между ними.
Деятели такого ранга иногда стремятся познакомиться друг с другом (хотя бы, чтобы разделить сферы влияния), иногда — нет. Подобную встречу, если ей суждено состояться, принято проводить на нейтральной почве. Почва, на которой так и не произошла встреча, с одной стороны, вполне нейтральна — Швейцария. А с другой — это все-таки территория одной из сторон. Именно по Базелю (в ипостаси окрестности Дорнаха) наматывал круги Вяч. Иванов, не зная, примет его Штайнер, или нет, и примешиваясь, таким образом, к живописным и пестрым толпам антропософов, кишмя кишевших в предместиях своей столицы.
Русские (конечно, их хватало там) обладают странным свойством выделяться даже в космополитических толпах. Цитируем Маргариту Сабашникову: «Русские — хотят они того или нет — почти всегда выглядят несколько странно». Поэт Эллис в черной хламиде и с бескровным отрешенным лицом, Андрей Белый в кудрях и с прозрачными глазами, глядящими сквозь предметы, зевсоподобный Макс Волошин, да и сама египетская принцесса Сабашникова — базельским и околобазельским бюргерам хватало материала для недоумений.
Там, на базельских улицах, решались судьбы символизма. Андрей Белый: «Он [Иванов] понимал весь размах дела Штейнера; он понимал, что пришли не случайно к нему мы. Но будучи убежденнейшим символистом, поставил вопрос мне: как быть с символизмом? Мое подхождение к Штейнеру не меняет ли трио, которое возглавляло течение символизма, в дуэт? ... Дни пребывания Иванова в Базеле напоминали военный совет; наша комната мне казалась штабом, в котором подробнейшим образом обсуждались возможные судьбы для символизма в России: а в прочее время,— гуляли по Базелю; и провели в кабачке один вечер».
Штайнер не только не принял Иванова, но и не позволил прочесть записи курсов, предназначенных для ближайших учеников. «Внутренних» и «внутреннейших», как называл их А. Белый, причастный к таинствам. Итак, дорнахский доктор (Белый пристально любуется аллитерациями) отверг протянутую руку коллеги-конкурента. «Я не думаю, чтобы господину Иванову были полезны мои курсы».
Объяснение этому, видимо, в том, что Штайнер не очень хотел являть уму критическому нечто предназначенное для ума апологетического, воспитанного степенями послушничества. У Иванова на Башне прислуге казалось, что хозяева и их гости говорят не по-русски. Штайнер же был, в известном смысле, демократом: что кухарка, что профессор — все определялись в приготовительный класс. Белый явился к нему не просвещенным гением, а просто учеником, в сущности — пустым местом, способным, впрочем, наполняться идеями Доктора. «Да, потрудитесь-ка, будучи автором тринадцати книг, идеологом символизма, здесь выглядеть учеником,.. у которого нет никаких достижений, идей, и которого функция — догматически выучить теософский катехизис».
Sulamith Wulfing "The Tree Angels" "Три ангела" (может быть, подпись перепутана?)
Походя вульгаризировать учение Доктора не хочется. Вовсе без упрощений не обойтись. Все области знания и двести типографских томов — сколько томов могут занять комментарии? Попытаемся все-таки сохранить свежий взгляд извне и не увязнуть в этих тоннах бумаги и бетона.
Возможны два типа «прикладной», поучающей (в первую очередь — устной и лишь во вторую — книжной) мудрости: позитивная (примирительная) и негативная (деструктивная). Первая позволяет человеку смириться с привычной ему средой, ничего не меняя. (К этому типу относится любая психотерапия, любая устоявшаяся религия.) Вторая — пророческий вопль на тему: все брось, иди за мной.
Не даром Белый сравнивает Штайнера с апостолом Павлом. Прижизненная мудрость Штайнера относится ко второму типу. Апостолу необходим свой мессия. Штайнер сохранил прежнего. Бесконечные представления мистерий в народном духе и концепция Голгофы как кульминации мировой истории.
Штайнер post mortem — это стопки томов, не вопиющие в пустыне, а тишайшим образом расположившиеся в кабинетах и не располагающие кабинетных обитателей ни к чему, кроме уютного осмысленного чтения. Конечно, все продолжается. Метут по траве дорнахского холма длинные антропософские юбки, а в движениях их обладательниц видна эвритмическая выучка. Любая религия, любое духовное учение заставляют гореть невыносимым светом прежде всего женские глаза. Мужчины как-то неприметнее.
Итак, Штайнер как артефакт культуры — явление примиряющее. Уже никто не всучивает долота и молотки всем подряд адептам и не занимает их театром в театре в театре, чтобы потом, пред их слезливым взором, принести в жертву всесожжения деревянного троянского слона. Безусловно, абсурд — в XX веке возводить огромное строение из дерева. Однако в процессе строительства выбор материала казался естественным, лишь форма — революционной. Меж тем, круглый дом — в известном смысле, возврат к истокам, наследие троглодитов, которые вовсе не сразу пришли к идее угла. Революционным был двойной купол, в особенности — соединение его неравных половин. Теперь, несмотря на то, что сохранились макеты и фотографические изображения, трудно представить, как все выглядело. Над «новым», бетонным зданием носятся духи пустоты. Этот холм, с его аппендиксом-Базелем — больше не духовная столица мира. Не бывает духовных демократий, исключительно — монархии. Царству необходим царь, а он давно умер, так и не породив наследника.
Почему все-таки сгорел Гетеанум? Опять цитируем Маргариту Сабашникову. «Гетеанум горит? Как это возможно? Там есть ночные сторожа, есть пожарная команда в Арлесхейме. Беды не может случиться». Но сгорел, вместе со всеми beaux-arts'ными (произносить с русским акцентом) экзерсисами мировой интеллектуальной элиты.
Мое собственное отношение к антропософии иллюстрируется хронологией поездок. Году, примерно, в 1996 было специально совершено путешествие в Дорнах из Цюриха. (Из Базеля в Дорнах ходит трамвай, а из Цюриха нужно сначала доехать в Базель на поезде.) Через год, два, три, в продолжение всей базельской жизни, случалось неоднократно проходить мимо: швейцарская народная забава, Wanderungen — пешие прогулки. Желание подойти к зданию, вернее — Зданию, Bau, не пришло ни разу. Что есть знак не более и не менее, чем кабинетных продолжений.
