Россия слишком часто пыталась решить свою промежуточность не внутренним созреванием, а внешним выбором. Иногда она резко поворачивалась к Европе и начинала судить себя по чужой мерке. Иногда, напротив, ожесточённо отталкивалась от Запада и искала спасения в самодовлеющей государственности или в мифе особого пути. Иногда уходила в имперское пространство как в оправдание самой себе. Но все эти реакции были ещё недостаточными, потому что не решали главного: каким образом русская душа может стать сознательно собой, не отрицая ни один из великих мировых полюсов, с которыми она связана судьбой. С антропософской точки зрения здесь особенно ясно видно, что Россия не есть простая «середина» между Европой и Азией. Средина сама по себе ещё ничего не значит. Она может быть пустой промежуточностью. Русская задача состоит в ином: не в том, чтобы механически примирить полюса, а в том, чтобы пройти через их напряжение к более высокой форме самосознания. Россия призвана не столько «быть мостом» в банальном смысле, сколько пережить в себе драму разных типов души и не погибнуть в их взаимном исключении. Она должна испытать европейское пробуждение личности, но не стать беспочвенно-индивидуалистической. Должна сохранить восточную глубину и чувство целого, но не утратить свободы. Должна нести евразийское пространство как историческую судьбу, но не превратить его в идола.

Потому и русская история так насыщена резкими поворотами. В ней постоянно сталкиваются разные уровни самосознания. Европа взывает в ней к критике, к праву, к личности, к расчленённому мышлению. Азия напоминает о целом, о вертикали, о внутренней тишине, о метафизической тяжести бытия. Евразия требует удержать огромное пространство и разнородное население в форме исторического организма. Но подлинный русский путь не может быть простым суммированием этих требований. Он должен быть их внутренним преображением.

И здесь мы подходим к одному из важнейших выводов введения. Россия между Европой, Азией и Евразией именно потому не имеет права мыслить себя как завершённую и самодовлеющую цивилизацию. Её подлинная правда — не в успокоенном самотождестве, а в поиске. Она есть народная индивидуальность, которой слишком многое дано одновременно и потому слишком многое от неё требуется. Её история — не просто история борьбы за пространство и форму, а школа различения. Россия должна научиться не только защищаться, не только собирать, не только спорить с Западом и не только утверждать своё отличие. Она должна понять, что именно она призвана внести в мировую историю через свой опыт стояния между.

Если попытаться выразить это сжато, можно сказать так: Европа даёт России вызов личности, Азия — память о глубине бытия, Евразия — масштаб исторического целого. Но ни один из этих даров не должен быть принят в сыром виде. Все они должны пройти через русскую душу и быть в ней переработаны. Только тогда Россия действительно станет не полем вечного колебания, а местом более высокой встречи. И если это произойдёт, то её промежуточность окажется не слабостью, а призванием.

Поэтому уже в самом начале книги следует ясно сказать: Россия между Европой, Азией и Евразией — это не внешняя характеристика её карты, а имя её духовно-исторической судьбы. Она не может спастись, объявив себя только Европой. Не может спастись, отвернувшись в одну только Азию. Не может спастись и одним лишь евразийским самочувствием. Её путь начинается там, где она научится не бежать от своей промежуточности, а осознанно нести её как задание. И именно из этого напряжения позднее вырастет и вопрос о русской идентичности, и проблема самосознания, и, наконец, перспектива Самодуха как более высокой формы примирения разнородных начал.